Антонина Федотьевна БРАГИНА
ветеран Великой Отечественной войны
В СОРОК ПЕРВОМ ГОДУ я заканчивала школу, девятилетку. С родителями мы жили под Сталинградом, я собиралась поступать в институт, хотела быть учительницей. Так и получилось, только позже. В начале июня 1941 года черепашка напала на пшеницу, всех выпускников и вообще старших учеников выво- зили «на черепашку», вернулись оттуда 21 числа, выпускной вечер: мы танцуем, пляшем, веселимся; мы дружили шестеро девчат, у нас отличница была такая хорошая, заводная девчонка: «Пойдемте ко мне!» И уж рассвет встретили, переоделись и все вместе идем в центр Суровикино, смеемся, радуемся, и идет к нам навстречу директорский сын - идет печальный.
- Ты что такой печальный, ведь мы же окончили школу!?
- А вы разве не знаете? – Война началась!
Мы танцевали на выпускном вечере, а в это время «Киев бомбили, нам объявили, что началась война…» В институт я все-таки поступила, но учиться не пришлось. Год рыли окопы под Сталинградом, оборонительные рубежи… Какая земля! Какие руки были – не руки, а клочки, остатки кожи! А мне не было и семнадцати, а многим рядом и того меньше… Старики, женщины, помню, одна беременная, огромный живот, ноги в отеках, она со страшным усердием прямо-таки вгрызалась в почву, чуть не зубами… Уже вот-вот немцы подходят, а нам один добрый умный человек говорит: «Девчата, вы знаете, что немец наступает? Вы отсюда не успеете добраться! Вы свою смену отработали?» И мы собрались несколько человек, беременная женщина тоже, не помню как ее звали – Ольга? Анна? – и пошли пешком на Кузьмичи, на Городище.
Потом встретилась с семьей. Отец мой на Гражданской войне потерял ногу, ничего, на протезе прекрасно управлялся. Выполнял обязанности председателя колхоза. Двинулись к деревне Виновка, там была переправа. Погрузили нас на этот паром военный, это был громаднейший паром, мы плывем через Волгу, немец бьет, наши стреляют, но как-то доплыли… Были раненые, очень много, стон стоит, почему-то никаких медицинских сестер, и мы пытались сами как-то помогать, девчонки. Еще ведь и скот кругом. Мы ведь колхозный скот эвакуировали.
Мы когда переправились через Волгу, собрались немного с силами, детей собрали в кучу, быков, коров, глянули - а Сталинград-то горит! Страшно было. Ой, как страшно. Плакали, рыдали, да только времени рыдать не было.
Отец был отличный специалист, сейчас бы сказали – управленец. Мы некоторое время жили в деревне Николаевка, напротив Камышина. Камышин бомбили, нефтебазу бомбили, получили приказ спасать из Камышина скот. Ехали на быках. Такой голод – мама была опухшая, вздулся живот, она говорила папе: «Вы зарежьте быка-то!» А папа: «Что ты! Я не имею права!». Добрались кое-как до Николаевки. Потом меня снова забрали на оборонительные рубежи, опять переправа… Среди огня, очень это страшно: кругом - огонь. Очутилась в деревне Добринки.
Через несколько дней там остановился целый полк, расселяли по десять человек на ночевку, утром собирались дальше, отступали. Все улицы забиты были солдатами. Эти отступили, еще пришли… Как много было отступающих!
Через месяц вернулась в Николаевку, к родителям. Работала в конторе «Заготзерно». Все областные организации из Сталинграда переселились в Николаевку. Потом из райкома комсомола разыскали меня. Говорят: «Выезжайте в освобожденный район! Транспортируйте скот!» Опять отправились в Добринку. Опять на быках. Вышли встречать нас ребятишки. Целуют быков этих! Нас целуют! Это было начало апреля 1943 года.
Там не осталось ни одной коровы, ни одного быка, ничего. Я начала работать учителем. Еще бои шли. Приехали домой, а у нас немцы в доме жили. Большой флигель, потолка нет, пола нет, окон нет, они все по- жгли. В нашей землянке жили соседи. И мы помещались первое время: и соседи, и мы, все вместе, и все ладили, все дружно жили. Еще налеты были, а у нас конференция шла учительская.
Всех забрали на фронт. Ни одного мужчины! Ни одного коммуниста! Только наша комсомольская организация. Я была секретарем комсомольской организации, членом пленума райкома комсомола, и вот… бороны не ремонтируют, а с меня душу трясут: «Почему не организовала!?» Топить нечем школу. Я виновата! Ребята, поедемте дрова рубить, упрашивала школьников.
Один раз важное задание дали. Прослышали, что один полицай-калмык пошел отступать с немцами и вернулся. «Установите, комсомольцы, контроль, посты, чтобы проверить, дома он или нет». Выследили, не в мое дежурство, выследили – действительно, этот полицай дома, в семью вернулся. Ну, забрали его, конечно. По законам военного времени…
Похоронки по деревне развозили. Колька-одноглазый на лошаденке развозил. Конечно, все боялись его. Слышишь - голосят! Раньше же в деревне обязательно голосили, приговаривали, причитали над умершим человеком, и вот голосят – значит, получили похоронку. «Маша, Даша, у вас работы много?» – «Нет». – «Собирайтесь, пойдите к той- то – голосит, наверное, похоронка пришла, - идите успокойте, помогите». И так все время. Страшное дело.
Правда, и про Победу тот же Колька нам весть принес. Я урок вела. Смотрю в окно, едет письмоносец и машет, и чего-то кричит, прямо мчится через пустырь к школе: «Война кончилась!» Мы сразу с учительницей одной: «Пойдем, сейчас же детям скажем!» Мгновение одно: только обернулись, чтобы сказать, а дети уже наши из классов выскочили, все побежали по домам и сумки побросали! И мы сразу побежали в правление колхоза, в сельсовет, и люди уже со всех концов все бегут: «Война кончилась!». Не могу без слез до сих пор об этом…
Вот уже и шестьдесят пять лет прошло. А вот станешь вспоминать – все как вчера было. И окопы эти, и оборонительные рубежи, и голод, и все-все-все.
Подготовила Наталья АПРЕЛЕВА
